Ласточка, ласточка, дай молока или о сущности терапевтической работы

Это чудесное стихотворение Юнны Мориц я впервые услышал как песню в исполнении группы The Retuses. За внешней простотой формы скрывается неочевидная глубина, но, как и положено настоящей поэзии, текст не только передаёт сообщение, но и оставляет глубокий эмоциональный эффект. Меня особенно привлекло то, что в нескольких простых строчках произведения можно обнаружить смысл, внятный любому телесному практику. Давайте вчитаемся.

Ласточка, ласточка, дай молока,
Дай молока четыре глотка –
Для холодного тела,
Для тяжелого сердца,
Для тоскующей мысли,
Для убитого чувства.

Ласточка, ласточка, матерью будь,
Матерью будь, не жалей свою грудь
Для родимого тела,
Для ранимого сердца,
Для негаснущей мысли,
Для бездонного чувства.

Ласточка, ласточка, дай молока,
Полные звездами дай облака,
Дай, не скупись, всей душой заступись
За голое тело,
За влюбленное сердце,
За привольные мысли,
За воскресшие чувства.

В каждой из строф даётся интегральное описание состояния человека на нескольких уровнях: уровне тела, уровне сердца (чувств и эмоций), уровне мысли (или ментала), и вновь уровне чувства (тут мы видим некоторое раскрытие, развитие сердечной темы).
В первой строфе мы встречаем описание человека в полуживом состоянии: его тело холодно, сердце тяжело, мысль его тоскует, чувство убито. Холодное тело ассоциируется у нас с трупом (и напротив, жизнь всегда связана с теплом), холод сковывает тело, препятствует движению. Тяжесть сердца – это вновь про скованность, неспособность чувствовать. Выражение: «тяжело на сердце» обычно употребляется для обозначение глубокой тоски, возможно, даже отчаяния. С ощущением тяжёлого сердца связана тоска на уровне мысли. Словарь Даля описывает тоску в первую очередь как стеснение духа и томление души, то есть вновь говорит о скованности. Завершает описание «анамнеза» «убитое чувство»: это более сильный образ, чем тяжесть сердца: чувство кажется убитым, потому что не может проявиться, оно не движется, потому как бы не живёт. Речь вновь идёт о неподвижности. Как мы видим, вся первая строфа точнейшим образом рисует портрет человека, лишённого всякой жизненности на всех уровнях. Он не может найти опору в себе, поэтому обращается за живительным молоком к ласточке. Таким предстаёт перед нами отчаявшийся человек, нуждающийся в помощи.

Вторая строфа приносит нам следующие образы: родимого тела, ранимого сердца, негаснущей мысли и бездонного чувства. Слово «родимый», или родной, может относиться к ласточке, с которой у человека, припавшего к её груди, устанавливаются родительско-детские отношения (психологи вспомнят о «регрессии» в терапии, когда человек временно во время сеанса оказывается в детском состоянии, чтобы перепрожить заново травмирующие опыты), но также это слово может относиться и к самому человеку, для которого его собственное тело становится родимым, иными словами, он устраняет с ним дистанцию, «присваивает» его себе. Этой фазе соответствует ощущение ранимости сердца, т.е. предельной открытости и обнажённости (вновь телесный образ). Мысль теперь осознаётся как негаснущая, здесь уже можно увидеть оптимизм: пока мысль не гаснет, всё можно изменить. Наконец, чувство описывается как бездонное: в момент переживания глубокого чувства (тот же образ) оно захватывает нас целиком, претендуя на бесконечность. Сама по себе бездонность чувства не есть что-то желаемое: такое всеохватывающее переживание может внушать безграничный страх или порождать невыносимую, как кажется, боль. Итак, оживление тела сделало сердце ранимым, и в свете немеркнущей мысли возникшие чувства переживаются как невероятно глубокие. Это трансформация, катарсис. В этом состоянии человек нуждается в материнской щедрости терапевта: «матерью будь, не жалей свою грудь».

В третьей строфе мы видим следующие образы: голое тело, влюбленное сердце, привольные мысли, воскресшие чувства. Обнажённость здесь содержит качества открытости (что может быть более открыто чем обнажённое тело?), обновлённости («увидели…, что они наги»), оживления. Некогда подавленное сердце, пережившее чувства бездонной глубины, чтобы вернуться к жизни, становится наконец влюблённым. Мысли текут широко, живо, не встречая препятствий, упали шоры, ничто не ограничивает творческий потенциал. Наконец, умершие, казалось, чувства воскресли, что и символизирует сердце, полное любви. Итак, главное слово здесь – оживление. Горизонты расширяются, молоко теперь нужно как поддержка, мы смотрим дальше и хотим видеть «облака, полные звёздами».

Но постойте! Есть ли на свете это волшебное ласточкино молоко, способное на всё это волшебство? Ведь птичье молоко – это, по словарю, нечто неслыханное, невозможное, предел желаний! Так может быть, это лишь бесплодная надежда поэта на несуществующее средство спасения от омертвелости?

Такое молоко есть, что известно каждому телесному практику, каждому практикующему психологу и психотерапевту. Это – «терапевтическое присутствие», целительное осознание, метта или «любящая доброта». В
Поле этой любящей доброты каждый день происходят чудеса, и мы вновь оживаем телом, чувствами и мыслями. Главное – сформировать запрос и высказать его: «Ласточка, ласточка, дай молока!»

Группа The Retuses немного путается в словах

2 Responses to Ласточка, ласточка, дай молока или о сущности терапевтической работы

  1. Спасибо, за приятную статью. вы и ваш взгляд на ету песну вдохновил меня. Хочу пройти терапию и попить пчитее молоко. 🙂

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *